Сергей Рахманинов был выдающимся любовником. А вот Пианистка оказалась бездарной актрисой. Во время вступления она трагически подняла брови и сделала фальшивую гримасу участника похорон из индийского кинофильма. У нее было неодухотворенное лицо семейной женщины с тяжеловатым подбородком и крашеные пергидролью волосы с темными корнями. Красное вульгарное платье с длинным подолом обтягивало ее зад и лилось на пол.
В Дирижере не было ни единого угла, он весь представлял собой гладкое пиявочное тело и масляно двигался, как если бы дирижерская палочка водила им, вдогонку за вступлением, которое кралось и текло.
Рахманинов раздевал музыку. Он дышал ей в затылок струнной секцией, покуда гибкими пальцами расстегивал крючки у нее на спине и ослаблял корсет. Когда пластины из китового уса разошлись и упали, музыка шевельнула животом и вздохнула. Тогда пришло время Пианистки.
Руки ее, с крепкими пальцами, начали движение по телу рояля, от запястий до круглых локтей выступили длинные мускулы. Пианистка была идеальным инструментом, при помощи которого Рахманинов любил музыку.
Концерт разворачивался, к фортепианным рекам стали добавляться оркестровые конвульсии. Рахманинов жадно впился музыке в рот и вертел там языком, отбросив церемонии. Духовые, как сговорившись, один за другим поднимали брови и начинали свои партии. Дирижер отмахивался от воображаемых насекомых, а потом и вовсе потерянно остановился - Пианистка начала фрикции, и сам Сергей Васильевич был внутри нее: водил ее руками, надавливал мысками ног на латунные педали лакированного кашалота, напрягал мышцы ее живота, заставлял сжиматься влагалище и трепетать матку, и вся она гудела, как сплетение органных труб, и столб вибраций летел от ее тела прямо в потолок, отражаясь в зрительный зал. Рахманинов перебирал по очереди духовые, как будто щекоча музыке торчащие соски – флейта, фагот, кларнет, тягучий стон гобоя, а когда он горячей ладонью прижал ей грудь, придушенно заныла валторна. На восьмой минуте начался первый акт безумия: Сергей Васильевич вошел в музыку со всего маха, как горячий нож, и дал себе волю. На две минуты Пианистка превратилась в швейную машину, растопыренные пальцы рвали воздух. Лицо ее стало бульдожьей маской, в которой трудно было узнать прежнюю женщину: щеки тряслись, а уголки губ упали вниз в болезненной гримасе, камера показывала ее крупным планом и казалось, что эта женщина колет кого-то ножом. Колки, прижимающие струны рояля, неистово скакали перед ее лицом, казалось, их бьет электрическим током. Прямо напротив Пианистки сидел альтист и, не мигая, смотрел ей в лицо. Я ясно понимал, что мы оба думаем об одном и том же. О том, какое у нее выражение лица, когда она кончает.
Рахманинов то нападал, доводя концерт до обрыва, то давал музыке сменить позу и сбавлял темп. Главная мелодия подводной лодкой всплывала как раз в тех местах, где я ощущал, что хаос побеждает остатки гармонии и превращает концерт в побои. В эти моменты мне отчаянно хотелось плакать.
Пианистка трудилась, как шелковичный червь. Она то щекотала рояль, то поглаживала клавиши с тем выражением на лице, с которым матери моют маленьких детей – с нежностью, но крепкой хозяйской хваткой. Я чувствовал, как хорошо знаком ей этот процесс. Я мог ощутить по движению мышц на ее полуголой спине, как много своей жизни было подарено ей ненасытному Сергею Васильевичу, и, глядя на фотографии композитора, я прекрасно видел почему. Рахманиновский тяжелый взгляд убийцы и поджатые губы не оставляли никаких сомнений в его способности мучить и диктовать.
Концерт длился уже более тридцати минут, постепенно выматывая и Пианистку и зрителей. Пучеглазые оркестранты были здесь лишь статистами, задником, придававшим некое подобие приличия этому откровенному акту любви.
Войлочная партия трубы медленно пролетела мимо. Наступило затишье, в котором явно читалась последняя пауза перед финалом. Пианистка обменивалась с Дирижером интимными полуулыбками. В воздухе формировались завихрения и ребра.
Именно тогда Рахманинов решил, что пришло время кончать самому. Исчезло ощущение тяжелого труда, в музыке появился праздник, и я вдруг ощутил запах ванили. Рахманинов, отныне свободный от обязательств, двигался к семяизвержению. Вступили толстощекие мужчины с тромбонами, похожие на рафаэлевских херувимов, последние сладкие судороги перевели концерт в серию ударов плотью по пластику, Пианистка барабанила, на лбу и верхней губе ее выступила испарина. Напротив нее альт, похожий на немецкого пулеметчика, прикованного к огневой точке, целился грифом в нотный стан, его брови сползлись к переносице, он вел огонь, понимая, что когда наступающие доберутся до него, то выпустят ему кишки, чтобы продлить агонию. Руки Пианистки прыгнули в самый высокий регистр, отрывистые аккорды последовательно двигались вниз, следуя ритму фрикций, зубы ее оскалились. Концерт перешел в торжественные фанфары, победный рев и гимн ёбли, когда все забыто, ничто не имеет больше значения, кроме этих самых последних движений, в которых и сладость, и боль от того, что жизнь так коротка, но все равно стоит каждой своей секунды.
Рахманинов кончил. Пианистку отбросило от инструмента, руки ее упали, отчаянная маска на лице медленно сменялась облегчением. Из нее как будто выпустили воздух, вынули каркас, на минуту она превратилась в тряпичную куклу с сутулыми плечами. Сергей Васильевич Рахманинов покидал ее тело; я ощущал, как размеренно он одевался и застегивал пуговицы. Его лицо аскета не выдавало ни единой эмоции, лишь разгладилась черточка между бровями, знак разочарования.
На поклон выходила уже не Пианистка, а просто женщина в красном платье, разведенная и оставившая дома ребенка четырех лет для того, чтобы ездить по миру, впуская в себя призраки мертвых мужчин.

Однажды Лерка принесла из школы конверт. На розовой бумаге была наклейка, изображающая Джастина Бибера с той самой прической, как если бы ему отутюжили, а потом приклеили обойным клеем волосы ко лбу. В конверте было приглашение на день рождения Леркиной одноклассницы, написанное почему-то взрослым почерком. Адрес гласил: Уотсонвиль, бульвар Свободы, 264. Уотсонвиль, подумал я, хм. Уотсонвиль – это городок в двадцати километрах южнее Санта Круз, девяносто процентов населения которого – выходцы из Латинской Америки. Каждый день я вижу лица этих выходцев в газете. Одни из них убивают, другие торгуют наркотиками, а третьи просто воруют. Еще в приглашении был указан телефон, по которому надо было подтвердить участие и имя - Моника. Моникой звали маму одноклассницы.
Я позвонил Монике и подтвердил.
В указанный день мы немного заблудились и мне пришлось уточнять верно ли мы едем, уже на второй раз голос Моники звучал так, как будто она с шести утра обмывала мертвецов, а я в белом смокинге спрашиваю дорогу в ювелирный магазин. Сдерживаясь, словно разговаривая с бывшим мужем, Моника обьяснила мне, что мы приехали верно. Удивленный, я посмотрел на часы. Было только два часа дня. Парковка около дома номер 264 была полна дешевых автомобилей с сияющими хромом литыми дисками, на лужайке перед входом стремилась в небо группа воздушных шариков. Мы позвонили, нам открыли и мы зашли внутрь. Тут я все понял. Мы попали на мексиканский день рождения.
Большая гостиная с высокими потолками была заставлена столами в два ряда. Куда не кинь взгляд, на стенах висели портреты именинницы и ее сестер в разных комбинациях родственников: с вялеными, как сухофрукты, родителями, дядями, тетями и бабушками. На одном из портретов именинница средствами Адоби Фотошоп была усажена на руки пресвятой богородице. Святая Мария близоруко смотрела на дитя, как будто хотела сказать: посмотрим, что выйдет на этот раз. Квадратное зеркало в богатой пластиковой раме висело углом вверх так высоко, что я мог видеть в нем только свой лоб. Репродукция тайной вечери была украшена лентами и напоминала деревенскую свадьбу. В небольшой кухне, в здешней манере отгороженной от комнаты барной стойкой, в облаке пара трудились трое женщин. Перед ними вырастала гора вареной кукурузы. На барной стойке стояли закрытые фольгой стеклянные емкости, полные разноцветной фасоли, курузных чипсов и тушеных овощей. Тут же находился огромный склад содовой в банках и арбузные развалы. Гора одноразовых тарелок размером с вавилонскую башню нависала.
Мы прошли в гостиную. На нас смотрели пятнадцать пар глаз, чернее черного. Чтобы снять паузу, начинающую затекать, как рука в неудобном положении, я сказал «Хай!» в американской манере, то есть с энтузиазмом, близким к идиотизму. По комнате тут же пробежал легкий сквозняк на испанском и от нас отвернулись. Вот тогда у меня появилась возможность рассмотреть гостей. Это была прекрасная коллекция латиноамериканцев, представляющая все основные типы телосложения, социального статуса и манеры одеваться. Я чувствовал себя доктором Паганелем, попавшим в доселе никем не исследованные пампасы. Двое карикатурных копченых дядей средних лет в бумажных стетсонах и клетчатых рубашках беседовали вполголоса. У одного даже оказался знаменитый галстук-шнурок, схваченный у горла хромированной пряжкой, какие обычно носят ковбои в лучших индийских вестернах. Массивные женщины с волевыми подбородками и волосами, напоминающими льющийся винил, тискали детей руками с бицепсами молотобойцев. Женщины помоложе сияли селедочной чешуей блузок. Коротко стриженные молодые мужчины с темными очками, установленными на темени, бросали исподлобья взгляды, за которые можно было бы сразу предьявлять обвинения. В небольшом заднем дворике чадили два гриля, каждый размером со стадион, двое мужчин пошевеливали на них куриные окорока в майонезе, отмахиваясь от наседающих ос. Тут же находился надувной замок, в котором неутомимо прыгали семь или восемь детей разных возрастов. За ними наблюдал улыбчивый юноша в бейсболке козырьком назад, с веселым лицом конокрада. Туда я и запустил Лерку, как рыбку в аквариум.
После было много разговоров на двух разновидностях английского: плохом и отвратительном. Один из копченых дядей оказался выходцем из Уругвая и футбольным болельщиком, это была проигрышная комбинация; он вцепился в меня, как клещ. Мы обсудили результаты группового турнира и таланты Диего Форлана, при этом он говорил по-испански, а я – по-английски. На беду, дядя старался говорить погромче, чтобы его испанский стал мне понятнее. Через пятнадцать минут я, полуоглохший на правое ухо, постыдно сбежал в туалет. Прокравшись назад, я разговорился с молодой мамой четверых детей. Ей было двадцать пять и она работала бухгалтером одной из тех овощных ферм, которыми знаменита Уотсонвильская округа. Четверо детей, спросил я, не жмут ли? Мы с мужем подумали, что двоим им будет скучно и завели еще двоих, ответила мне она, и добавила – да после двух уже неважно сколько их всего. Мы живем хорошо, продолжала она, ездим отдыхать, купили телевизор, спать ложимся в десять – вставать-то в шесть. А у вас сколько детей? Одна вот девочка, сказал я, чувствуя себя несколько неуверенно. Ну ничего, ответила она легкомысленно, будут еще.
Я вдруг осознал, что в течение последнего получаса входная дверь практически не закрывалась – гости множились, как вирусы в сырую погоду. Из детской на втором этаже доносились истошные крики, словно там шел боксерский матч. Отовсюду слышались щелчки открываемой соды и треск поедаемого арбуза. Нарастал гомон. Дети пробегали стаями, оставляя шлейф конфетной шелухи. Кое-кто уже плакал, утешаемый мамой, кого-то тошнило при стечении сочувствующих, люди с тазиком неслись замывать ковер. Мама именинницы была близка к коме.
Когда, наконец, обьявили, что будут разбивать пиньяту, по комнатам пронесся вздох облегчения. Разбивание пиньяты означало, что праздник достиг крещендо. Пиньяту пронесли через всю гостиную и гараж на улицу; дети, как схваченные магнитом, вымелись наружу вслед за ней.
Пиньята – это картонная емкость, которую доверху наполняют конфетами и копеечными сувенирами, украшают мишурой и изображением актуальных детских идолов типа Ханны Монтаны. Пиньяту полагается по очереди лупить битой, пока она не лопнет и не прольет конфетный дождь. Не имею представления, почему на эту процедуру загодя не вызывают карету скорой помощи - дети, кидающиеся собирать конфеты, неизменно напоминают мне эпизод матча по регби.
Сперва пиньяте отбили сверкающие конусообразные рога, потом проломили дыру в боку, но она держалась до тех пор, пока маленькая мулатка крепкого телосложения не нанесла ей смертельный удар. В мгновение ока пространство перед гаражными воротами превратилось в поле брани, дети скакали как лягушки, собирая жевательную резинку, конфетные ожерелья, лакричные спирали, липких резиновых осьминогов и вонючих китайских пластиковых лошадок. Через минуту все было подметено дочиста, мамы увели отчаянно рыдающих молокососов, остальные, шевеля губами, подсчитывали добычу, словно пираты после трех дней грабежа и мародерств. Фотокамеры посверкивали последними вспышками, айфоны уползали в карманы. Солнце садилось, легкий ветерок играл конфетными обертками и дождиком из фольги. Мама именинницы стояла посреди поля битвы, в ее руке повисла видеокамера, на губах блуждала легкая улыбка облегчения.
День рождения был окончен.

В «Форельей ферме» играет группа «Бешеная борода». Бороды есть только у половины «Бешеной бороды» - у Коула, который играет на гитаре и у барабанщика Джонни Би. Черный Этьен на басу гладко выбрит, а Джейсон, который мучает допотопный «Хэммонд», только-только начал зарастать. «Бешеная борода» играет фанк, регги и ритм-энд-блюз. Столы сдвинуты в соседнее помещение. За спиной у музыкантов широкие окна с видом на бассейн. У всех, кроме барабанщика, который занавесил свое куском черной ткани. Около меня стоит Джо, он пьет третье пиво за вечер. А вот что это у всех окна как окна, а у этого занавешено? говорит Джо. Чтобы его русалки не утащили, говорю я. Джо – двухметровый парень с лысой головой и густой бородой цвета угля, в Москве он бы путешествовал от мента до мента. За баром работает Джемма, тихая брюнетка с орлиным носом, я прошу бокал красного. Вам какого? спрашивает она. А выберите за меня, говорю я, Джемма мнется и говорит – вот есть мерло, и есть пино. У пино на этикетке - огромный красный знак вопроса и я прошу у Джеммы мерло. О, красное, говорит Джо, и как оно? Ничего, говорю я, вполне. Ну слава богу, говорит Джо, а то мерло тут полное говно.
Я танцую с красным, Джо - с «Санта Крузским Элем». Эйприл баюкает «Хайнекен»; у нее круглая задница в джинсовой юбке, из-под которой на бедро выливается синий хвост неизвестного гада. Вся левая рука Эйприл от плеча до запястья покрыта цветными узорами, она ловко и легко кружит по исцарапанному деревянному полу. На ногах у Эйприл бесформенные черные угги. Мне хочется отобрать у Эйприл угги и так швырнуть их в ручей, чтобы они долго-долго летели. Ручей не видно в темноте, но его можно услышать, если выйти на просторную веранду. Тело ручья бежит внизу, среди ежевичных кустов и холод воды оттуда доносится до меня, как тихая песня. Сегодня новолуние и веранда выходит прямо в космос. Вслед за мной на воздух выбирается небольшая компания, через минуту оттуда доносится запах шмали.
Появляется Джен. Джен одела атлетическую майку с вырезом на спине. В вырезе красуются бретельки ее черного лифчика. Приятель Джен тоже бородат и похож на невзрачного террориста на задании. Они о чем-то негромко переговариваются и расходятся в разные стороны. Сейчас раздастся взрыв.
Рядом танцует тощая дама средних лет, потрепанная, как рыбачья шхуна. Она оттопыривает большой палец и громко говорит, преодолевая музыку: «Отлично танцуешь, чувачок!» Я выхожу на улицу, в руке у меня бокал. Через дорогу стоит монумент, освещенный ртутным фонарем. Это инопланетянин с длинным лицом, его шлем надвинут на глаза, к груди прижата огромная пиявка с круглым ртом. На постаменте написано: «Пожарный участок Заянте». Сзади незаметно подходит тощая дама. Сердце мое, говорит она и делает паузу. Датчик нехороших предчувствий в моей голове начинает звенеть. Дорогуша, продолжает она, спиртное нельзя выносить. Я так лицензии лишусь.
Джо, похоже, покурил. Он больше не танцует, а стоит посередине танцпола и шевелит губами. Подходит Серена, его подруга, и уводит Джо в сторонку. У Серены кудрявая овечья голова и хозяйские жесты, Джо идет за ней, как детсадовец. Около стойки появляется Рикардо. Мы идем кататься на сноуборде со стога, это будет сенобординг! кричит Рикардо, подняв руки вверх, у него расфокусированный взгляд ненормального. Я смотрю на бассейн через окно. Там голубой неподвижный глаз воды, над которым замер язык трамплина. За спиной Этьена горит желтым огнем табло усилителя.

Неопределенные женщины, я люблю вас. Люблю ваши нелепые шорты, надетые поверх дырявых колгот, ваши растянутые кофты и застиранные майки с падающими бретелями. На ваших округлых плечах лежат сомнительные татуировки, ожидая, когда эти плечи похудеют. Ваши волосы собраны в расползающиеся хвосты. Ваши носы несут очки в черных оправах, спины украшают преступные рюкзаки, на ваших божественных ступнях конверсовские кеды. Сердце мое замирает от этих бедер, насмерть затянутых в деним, их так упоительно много, что они переливаются через край. Этот цыплячий смех. Это тающее мороженое. Эти натруженные мобильные телефоны.
Однажды наступит день, и вы снимете лиловые лифчики. Ваши соски зальют потоки шелка, на лебединые шеи упадут нитки жемчуга. Ваши пятки приподнимут шпильки от Чу, а ладони согреются Биркин. Тогда вы вступите на алый гобелен, застилающий ступени «Кодак-театра» и фотовспышки будут трещать, как крылья стрекоз. К вашим круглым коленям падут мужские проборы, прямые словно магистрали. Легкий бриз будет следовать за вами, как верный пес. Черный лимузин унесет вас вместе с треском льда в вашем бокале, оставив лишь духи.
Вы станете определенными женщинами и я разлюблю вас. Прощайте.

Кэра была похожа на плюшевого медведя. Все у нее было округло: бока, глаза, волосы и даже ногти на руках. Чем больше я приглядывался, тем больше она напоминала мне войлочную бабу на чайник.
( джа растафарай )

( Еще Санта Круз: )

Санта Круз полон бродяг и сумасшедших.
Я иду на работу, на углу Пасифик и Линкин стоит долговязый мужчина в лохмотьях и кричит из Священного писания. Его зычный рев слышно за сто метров. О, владыка, открой мне путь в благословенные пределы свои, завывает человек, из-за угла выходит другой человек и вопит ему в лицо - если он тебя слышит, какого хера ты так орешь?
Дюжий мужчина лет сорока пяти стоит с табличкой «Готов работать за еду». Я хожу мимо него вторую неделю и он подчеркнуто здоровается со мной, но как назло, мои карманы пусты. У меня развивается легкое чувство вины и однажды я даю ему доллар. Оценив жертву, с того дня он аккуратно отворачивается, когда я прохожу мимо, чтобы облегчить мне жизнь.
Человек в инвалидном кресле передвигается задом наперед, отталкиваясь ногами, не глядя за спину. К его креслу приторочена сетчатая клетка, в которой сидит кот, с головой, как небольшой арбуз. Табличка гласит: «На еду коту». Он чрезвычайно популярен у детей. Я застаю его подсчитывающим выручку на парковке около магазина «Армии спасения»; перехваченная резинкой пачка мелких купюр толщиной в три пальца.
Юноша лет двадцати, еще чисто одетый, стоит около входа в «Нью Лиф». Он новичок и заметно волнуется, держа табличку «Устал есть котят». Мне так смешно, что я даю ему два доллара. Мери из бухгалтерии проходит мимо и говорит мне - это отвратительно!
Голая по пояс девушка танцует под гитару. Торс ее раскрашен в зеленые разводы, на руки приклеены стразы, у нее накладные ресницы и вялый животик. Когда я начинаю ее снимать, она поворачивается ко мне спиной, к юбке прицеплен листок с надписью: «Фото за пожертвования».
Женщина с дредами и злым лицом ведет велосипед с прицепом, прицеп полон коробок и тюков. На ногах у нее туристические ботинки. Суки! Суки! Бляди! без остановки кричит женщина, пока я не поворачиваю за угол.
По фермерскому рынку бродит совершенно голая девушка в соломенной шляпе. Лобок ее зарос рыжими кустами, когда она поправляет шляпу, видны такие же нетронутые подмышки. Девушка укурена в пыль. Под огромным платаном играет незабвенный оркестр барабанщиков. Это пятнадцать мужчин преклонного возраста. Среди них нет ни одного трезвого и они барабанят с двух до шести без единой паузы. Над оркестром висит плотный марихуановый смог. Кто-то лупит в огромную пластиковую бочку из-под химикатов, кто-то - в ведро, кто-то - в африканский бонг. Оркестр пользуется такой славой, что ему запрещают играть на фермерском рынке и переводят на соседнюю улицу за квартал.
Я выхожу из магазина с покупками, мимо меня проносится человек на скейтборде. Внезапно он тормозит и кричит мне – чувак! хочешь грибов? грибы – это супер! Я люблю всех - детей, животных и стариков! грибов, а? Я говорю – спасибо, братан, предложи кому-нибудь другому. Другому? да отсосут они! кричит он, доставая из пакета сухой гриб и засовывая его в рот целиком. Я вижу, как он вылетает на своей доске прямо под колеса автомобиля и орет водителю – пошел нахуй!
Черный мужчина стоит с табличкой «Диабетик». Он улыбается, как будто только что выиграл в лотерею. Я выгребаю из кармана всю мелочь за эту улыбку.
Мужчина лет шестидесяти ходит в тренажерный зал с рюкзаком и в огромных ботинках. У него седая борода и засаленная сетчатая бейсболка. Не переодеваясь, он оставляет рюкзак в раздевалке и сорок минут шагает на кардиотренажере. Потом забирает рюкзак и уходит, не говоря ни слова.
Черноволосый кудрявый мужчина лет тридцати стоит, облокотившись на оградку летнего кафе. Он бос и одет в шорты, от него исходит неповторимая энергия сумасшествия. Нависая над посетителем за столиком, он говорит тому прямо в ухо, постепенно повышая голос: а как насчет ебать сестер Кардашиан? ебать Скарлет Йохансон? а? а?! Человек, к которому он обращается, смотрит в тарелку, его плечи нервно сведены.
Человек в огромной шляпе одет в кожаные штаны и куртку, разрезанные в лоскуты. Он играет на гитаре и поет надтреснутым голосом по-испански, на лице у него блуждает улыбка. К нему подходит другой бездомный и что-то говорит вполголоса. Человек кладет гитару на асфальт и толкает подошедшего так, что тот пролетает пять метров спиной вперед и ударяется о деревянную цветочную кадку. Пока тот летит, человек в шляпе подбирает гитару и продолжает петь, легкая улыбка блуждает на его лице.

Я просыпаюсь в пять сорок пять утра двадцатого мая. Я должен попасть в место под названием «Пляж четвертой мили» к половине седьмого, тогда успею часа полтора поболтаться в воде, доехать до дома, принять душ и оказаться на работе около девяти. Пятнадцать минут моя душа долетает до тела, пока не прибудет к месту назначения. Это как надувать детский круг для плавания с головой лебедя. Пустое вначале, тело постепенно превращается в круг, затем вырастает шея и поп! победно вылупляется клюв. Разница в том, что в круг обычно засовывают ребенка. Я, наоборот, каждое утро его из себя достаю. Надеваю лицо и брови, потом кепку. Но не в этот раз. Сегодня я надеваю гидрокостюм.
( подробее )